Согласно древней японской легенде бог Идзанаги-но микото захотел соединить Небеса и Землю и потому воздвиг мост, ведущий к небу. Пока Идзанаги отдыхал, этот небесный переход рухнул и упал на море. Так, согласно преданию, и возникла длинная песчаная коса Аманохасидатэ — «Небесный мост».
Позднее, уже в средневековой традиции, возникла другая версия происхождения Аманохасидатэ. В «Кусэто энги» рассказывалось, что Идзанаги и Идзанами призвали бодхисаттву Манджушри с китайской горы Утайшань для усмирения драконьих божеств. Манджушри бросил в море волшебный драгоценный жезл, драконы насыпали вокруг него землю, а небесные существа за одну ночь покрыли образовавшуюся косу соснами. Так возник Аманохасидатэ уже как священное пространство, связанное одновременно с синтоистскими богами, буддийским Манджушри и миром драконов.
«Вид Аманохасидатэ» (天橋立図, «Аманохасидатэ-дзу») - одна из самых загадочных работ Сэссю. На первый взгляд — огромная панорама Аманохасидатэ, почти документальный вид реальной местности. Но чем внимательнее её изучали, тем больше вопросов она задавала. Картина оказалась склеенной из множества небольших листов бумаги; отдельные детали переписывались; кисть местами работает быстро и почти небрежно. А затем исследователи заметили красные пятна там, где им совершенно нечего было делать — на небе, в воде, на склонах гор.
Разгадка оказалась неожиданной. Это были не поздние повреждения и не условные пометки. Красная киноварь, нанесённая на некоторые храмовые постройки, ещё не высохла, когда большой лист сложили пополам. Пигмент отпечатался на противоположной стороне. Получалось, что с произведением обращались не как с законченной парадной картиной, а скорее как с рабочим материалом — большим подготовительным рисунком, который можно было складывать, исправлять и дополнять.
Тогда возник следующий вопрос: а где же была окончательная картина? Достоверного ответа нет. Но старое предание утверждало, что завершённый вариант некогда находился в собрании сёгунского дома Токугава и погиб в пожаре. Если это правда, то дошедшая до нас знаменитая «Аманохасидатэ-дзу» — не финальное произведение Сэссю, а редчайшая возможность заглянуть в сам процесс его работы.
Этот рабочий лист, однако, со временем приобрёл почти реликварный статус. К началу 19 века он находился у дома Ямаути, правителей Тоса. В 1800 году Сатакэ из Акита попросили разрешения снять с него копию. Просьба была удовлетворена лишь на строжайших условиях: картину считали настолько драгоценной, что её, по существу, не позволяли выносить из владения. Для копирования её передали лишь ненадолго и с условием не разглашать сам факт передачи. Копия того времени сохранилась и сегодня находится в Сэнсю-бунко.
На первый взгляд кажется, что время создания «Аманохасидатэ-дзу» определить не так уж трудно. На картине изображена пагода тахото (多宝塔) храма Тион-дзи (智恩寺), а история сохранившейся пагоды известна довольно хорошо. Её строительство началось в 1500 году и завершилось в 1501-м. Отсюда долгое время следовал почти автоматический вывод: раз башня присутствует на рисунке, значит Сэссю работал над ним не ранее 1500–1501 годов.
Но такая датировка сразу создаёт новую проблему.
К этому времени Сэссю было уже за восемьдесят. Если считать, что он лично отправился в провинцию Танго после завершения пагоды, ему пришлось бы предпринять очень далёкое путешествие в последние годы жизни — в эпоху голода, войн и постоянной политической нестабильности. Само по себе это, конечно, невозможно исключить. Однако такой сценарий требует объяснения, тем более что часть исследователей обращала внимание на странно энергичный, почти «молодой» характер кисти «Аманохасидатэ-дзу».
Именно здесь появляется одна из наиболее интересных альтернативных гипотез.
Ивао Ятоми (矢冨巌夫), много занимавшийся биографией Сэссю, предполагал, что художник мог впервые посетить Аманохасидатэ гораздо раньше — ещё в 1469–1487 годах, то есть после возвращения из Китая. По его реконструкции, Сэссю мог направляться из Масуды в сторону Киото вдоль побережья Японского моря, войти в залив Миядзу и осмотреть Аманохасидатэ по пути. Тогда же он мог сделать основные натурные зарисовки, которые позднее использовал при создании большого рабочего листа.
Эта версия хорошо объясняет сразу несколько странностей картины.
Прежде всего — саму манеру письма. Ятоми считал её более близкой к произведениям зрелого, но ещё не преклонного Сэссю, чем к творчеству художника последних лет жизни. Кроме того, если первоначальные наблюдения были сделаны значительно раньше, то Сэссю вовсе не обязательно было вновь проделывать весь путь в Танго уже после 1500 года. Он мог позднее возвращаться к старым зарисовкам, дополнять их и перерабатывать.
Но тогда возникает вопрос: как быть с пагодой?
И здесь оказывается, что главный аргумент поздней датировки не так надёжен, как долго считалось. Город Миядзу обращает внимание на существенную деталь: башня, изображённая Сэссю, по архитектурному облику не вполне совпадает с нынешней пагодой Тион-дзи. Поэтому нельзя исключить, что художник изобразил более раннюю постройку, существовавшую на этом месте до сооружения нынешнего тахото. Если это так, сама пагода перестаёт быть железным доказательством даты после 1501 года.
Но существовал и другой способ объяснить эту странность. Ивао Ятоми предполагал, что Сэссю мог побывать в Аманохасидатэ значительно раньше — ещё в годы Бунмэй, сделать на месте основные зарисовки, а спустя много лет вернуться к своему рабочему листу. Некоторые детали он мог добавить позднее, уже не по непосредственному наблюдению, а по рассказам знакомых Сэссю, бывавших в провинции Танго и приезжавших в Ямагути.
Такая гипотеза позволяет по-новому взглянуть и на загадку пагоды Тион-дзи. Если башня была внесена в композицию позднее — по памяти, описанию или чужому рассказу, — становится понятнее, почему её архитектурный облик не вполне совпадает с сохранившимся тахото. В этом случае несходство вовсе не обязательно свидетельствует о существовании какой-то прежней пагоды: оно могло возникнуть потому, что Сэссю изображал сооружение, которого сам не видел.
Тогда перед нами оказывается не картина, написанная в один приезд, а лист, который мог жить вместе с художником много лет: первоначальные натурные наблюдения, позднейшие дополнения, исправления, новые сведения. Именно такую многоэтапность хорошо согласуют и материальные особенности самой работы — склеенные листы бумаги, переделки, следы складывания и отпечатки киновари.
Получается довольно любопытная развилка.
Если на рисунке действительно показана именно сохранившаяся пагода Тион-дзи, построенная в 1500–1501 годах, и Сэссю видел её лично, то «Аманохасидатэ-дзу» должна была создаваться уже в самом конце его жизни. Несходство отдельных архитектурных деталей в таком случае пришлось бы объяснять неточностью изображения или свободной переработкой увиденного.
Если же на рисунке изображена более ранняя башня, или если Сэссю первоначально создал композицию в 1480-х годах, а новую пагоду добавил позднее по рассказам знакомых, — возможность ранней датировки вновь становится вполне реальной.
Именно поэтому сегодня, пожалуй, правильнее говорить не о твёрдой дате, а о нескольких возможных этапах работы. Сэссю мог увидеть Аманохасидатэ раньше, сделать зарисовки с разных точек, сохранить их, а затем спустя годы объединить в большой композиционный лист, дополняя и исправляя его. Такая модель хорошо согласуется и с тем, что сама работа выглядит как рабочий материал: она составлена из множества кусков бумаги, содержит исправления, следы складывания и случайные отпечатки киновари.
Особенно интересно, что и пространственная структура картины как будто говорит в пользу длительной работы над материалом. На побережье нет ни одной точки, откуда можно было бы увидеть пейзаж в точности таким, каким он представлен на картине. Скорее всего, Сэссю наблюдал местность из нескольких мест, делал отдельные зарисовки, а затем соединял их в единую панораму.
Поэтому вопрос, который обычно формулируют как «Когда Сэссю написал картину Аманохасидатэ?» возможно, поставлен слишком просто. Гораздо интереснее спросить: «Когда Сэссю впервые увидел Аманохасидатэ, и сколько лет отделяло это путешествие от последней работы над сохранившимся листом?»
На этот вопрос окончательного ответа пока нет.
Но именно здесь гипотеза о более раннем путешествии приобретает особый смысл: она позволяет примирить «молодую» кисть, возможные ранние натурные наблюдения и детали, которые могли появиться на рисунке значительно позднее. Сам Ятоми подчёркивал именно такую многоэтапную модель, хотя она остаётся его исследовательской реконструкцией, а не доказанным фактом.
Если представить путь Сэссю к Аманохасидатэ как многосоткилометровое пешее странствие через горы и провинции западной Японии, картина получится эффектная — но, вероятно, слишком романтизированная. В Японии 15 века дальние поездки вовсе не обязательно означали непрерывный пеший переход. Там, где позволяла география, важнейшую роль играло каботажное судоходство, а морские пути нередко были удобнее и естественнее сухопутных.
Именно поэтому особый интерес представляет гипотеза о том, что Сэссю мог попасть в провинцию Танго со стороны Японского моря.
Одним из важных пунктов его жизни была Масуда в провинции Ивами. Сэссю бывал там неоднократно и был связан с местной средой. Если очередная поездка в сторону Киото начиналась именно из Масуды, перед ним открывался вполне естественный путь вдоль побережья Санъин: из Ивами на восток, мимо берегов Изумо, Хоки, Инаба и Тадзима, далее к Танго и заливу Миядзу.
Такую реконструкцию предлагал Ивао Ятоми. По его мнению, если бы Сэссю двигался этим путём, направляясь из Масуды к столице, то судно шло бы вдоль побережья Японского моря, а затем вошло в залив Миядзу, откуда до Аманохасидатэ оставался уже сравнительно небольшой участок пути.
У этой гипотезы есть любопытная внутренняя опора — сама картина.
На «Аманохасидатэ-дзу» Сэссю отметил острова Канмуридзима и Куцудзима. Ятоми обращал внимание на то, что они лежат в море перед входом в район залива Миядзу и могли попасть в поле зрения человека, приближавшегося к Танго морем. Он даже предполагал, что необычно высокая, почти «с высоты птичьего полёта» пространственная организация картины частично могла сложиться из наблюдений, сделанных с воды.
Разумеется, это не доказательство. Наличие островов на рисунке ещё не означает, что Сэссю обязательно увидел их с борта судна. Он мог узнать о них от местных жителей, увидеть с возвышенности или воспользоваться чужими сведениями. Но сама возможность морского маршрута совершенно реалистична и хорошо вписывается в транспортную систему эпохи.
После входа в залив Миядзу путешественник мог высадиться в районе Курита, а затем двигаться уже по суше. По реконструкции Ятоми, Сэссю мог осматривать местность постепенно: сначала район залива и полуостров Курита, затем Тион-дзи у южного конца Аманохасидатэ, после этого — северный берег, район Футю, Коно-дзиндзя (籠神社) и Нариай-дзи (成相寺). Именно такой способ передвижения хорошо объясняет другую загадку картины: её невозможно написать из одной точки. Современные исследователи полагают, что Сэссю собирал зрительные впечатления в разных местах, а затем соединял их в одну огромную панораму.
Получается, что и само путешествие, и сама картина могли строиться по одному принципу — поэтапно.
Сэссю двигался вдоль побережья, останавливался, осматривал местность, делал зарисовки, поднимался на возвышенности, расспрашивал местных монахов и жителей. Затем отдельные наблюдения складывались в памяти и на бумаге в единый образ.
Это заставляет иначе взглянуть и на возраст художника. Даже если поездка состоялась не в 1480-х, а значительно позже, не следует автоматически представлять её как изнурительный пеший поход на сотни километров. Значительную часть пути можно было пройти морем, а сухопутные отрезки были гораздо короче. Поэтому сам по себе преклонный возраст Сэссю ещё не делает поездку в Танго невозможной — хотя поздняя датировка всё равно остаётся биографически непростой.
И всё же версия Ятоми особенно привлекательна тем, что связывает несколько обстоятельств сразу: Масуду, морской путь по Японскому морю, раннюю поездку в годы Бунмэй (1469–1487), непосредственные наблюдения местности и более позднюю переработку этих материалов.
Документально доказать именно такой маршрут пока нельзя. Но он позволяет отказаться от слишком прямолинейного представления о средневековом путешествии как о бесконечной пешей дороге и увидеть Сэссю человеком своего времени — пользовавшимся теми путями сообщения, которыми пользовалась вся Япония XV века.
Как бы ни решался вопрос о датировке «Аманохасидатэ-дзу», перед нами одна из тех редких работ, в которых особенно ясно ощущается присутствие самого художника. Здесь виден не только результат, но и путь к нему: наблюдения, поиски, исправления, память, попытка соединить разрозненные впечатления в единое целое.
Сэссю превратил реальный пейзаж Аманохасидатэ в пространство, которого невозможно увидеть из одной точки — но которое существует в его художественном воображении. И потому этот лист остаётся не просто изображением знаменитого места, а свидетельством того, как Сэссю видел мир и как превращал увиденное в живопись.








































